Sasha K. (saxali) wrote,
Sasha K.
saxali

Categories:

РЫБКА

«Положи! Сейчас же положи на место!», - бабушка бежит ко мне с другого конца комнаты, но уже слишком поздно: серая фарфоровая рыбка разлетается на осколки, я зажмуриваюсь от испуга…«Я же просила! Просила ничего не трогать на моей полке! Ну неужели тебе мало твоих игрушек? Что же ты наделала! », - меня звонко шлепают по попе и отправляют в угол. Я стою лицом к стенке, реву и ужасно злюсь: у нее на полке этих фигурок миллион, ну разбилась одна, подумаешь, можно было бы не бить так сильно!</p>

Через пару минут, осторожно оборачиваюсь: бабушка вышла на кухню. Красный абажур на деревянной ножке слабо освещает комнату. Огромный книжный стеллаж с приклеенными буквами на каждой полке, печенье в вазочке на журнальном столике - здесь, несмотря на целую кучу совершенно ненужных, на мой взгляд, вещей, всегда идеальный порядок. Даже ее кот Котлинчик со своей ярко-рыжей гривой сочетается со всеми этими красно-золотыми накидками, занавесками и подушками.

Вечером папа придет меня забирать, бабушка вся в слезах покажет ему рыбку и он долго будет клеить ее, близоруко щурясь при тусклом свете старого абажура.

Мы будем идти по темным дворам домой, и папа скажет: «Сашуль, ты не обижайся на нее, хорошо? Всех этих рыбок ей дедушка дарил. Они для нее как память. Знак любви. Понимаешь?»«Ладно», - говорю я, пиная в сугроб большой ком серого снега, - «Не буду».

Мне восемь. Я знаю, что такое любовь. Я люблю маму и папу. Младшую сестренку Манюню. Дедушку я плохо помню. Он был усатый и толстый, много шутил, любил рыбалку и анекдоты. Ну и бабушку, конечно. Я тоже, наверное, ее люблю. Просто у нее так скучно! Нельзя бегать, прыгать на кресле, залезать на шкаф, нельзя вот трогать фигурки на полке, нельзя сутулиться за столом, говорить слово «блин», слушать песню про дым сигарет с ментолом, нельзя, нельзя, нельзя…

На следующий день бабушка заберет меня из школы и мы опять пойдем к ней домой, где она будет объяснять мне математику и кормить гречневым супом. Склеенная рыбка теперь будет стоять на самой верхней полке подальше от края. Подумаешь! Как будто я собираюсь разбить ее второй раз!

***

Звонок будит меня рано утром в воскресенье. Это мой единственный выходной и, Боже мой, как я ждала его, чтобы хоть немного поспать! Не открывая глаз, подношу к уху телефон:«Санюш…»,- Манюня плачет и я ничего не могу разобрать. «Сегодня ночью. Мы так и не приехали… так и не приехали.»

Осознание приходит не сразу. Я сажусь в кровати. Медленно отодвигаю одеяло. Поправляю волосы. Спускаю ноги на пол. Огромная муха бьется в запотевшее стекло, ее жужжание становится громче и громче, оно заполняет всю комнату, весь дом, оно нестерпимо громкое, я кладу телефон на коленки и что есть сил закрываю уши руками.

***

На кладбище неимоверный холод - мелкий снег падает на мое черное пальто, на мамину меховую шапку, на бархатное бабулино платье - темно-бордовое, с золотой окантовкой и пуговицами, в складках которого я вдруг замечаю ту самую склеенную фарфоровую рыбку. В ней отражаются серые питерские облака, я наклоняю голову и свет преломляется в большой трещине поперек плавника… В этот момент одна из родственниц рассказывает о том, какое огромное сердце было у нашей Шурочки. И какая красивая семья была у них с Семеном. «Все подруги завидовали, все соседи восхищались. И дай Бог, чтобы они там, на небесах, наконец, встретились через столько лет…» Все родственники кивают головами, кто-то крестится…

Мы с сестрой берем две бутылки джина, садимся на скамейке в ближайшем сквере, я открываю одну, и молча протягиваю руку со второй. Манюня делает несколько больших глотков, громко выдыхает и, тряхнув головой, говорит: «Да не было там никакой красивой семьи. И быть не могло. Терпеть не могу эти пафосные речи. Да он всю жизнь пил, бил и изменял. И они это знают. Советское воспитание признаться не позволяет…»

Я делаю глоток. И я знаю. Дед уезжал на свои бесконечные рыбалки, заваливался пьяным, мог что-нибудь сломать, громко кричал, и, если бабушка была недостаточно учтива в такие моменты - с удовольствием оставлял ей напоминания о том, как надо себя вести. А потом, когда трезвел, покупал огромные букеты цветов, стоял на коленях, просил прощения и, в знак примирения (каждый раз окончательного) вытаскивал из кармана очередную рыбку, широко улыбался и обещал, что теперь рыбалка будет только у нее на полке.

Как-то, когда я уже училась в институте, мы с бабушкой сидели вечером у нее на кухне, пили красное сухое и она вдруг сказала, что всегда будет хранить этих рыбок, чтобы не забыть ни одного синяка, оставленного им на ее теле.

***

Через несколько дней мы с Манюней разбираем бабулины вещи. Квартира уже выставлена на продажу, чтобы поделить наследство между моей мамой и ее старшим братом. А нам теперь надо решить, что делать со всеми этими вазочками и статуэтками. Я сижу на полу у нижнего ящика комода, где в аккуратные стопочки сложены старые фотографии и открытки. Вот бабушка выходит из роддома с моей мамой на руках. Вот они с мамой стоят на торжественной линейке первого сентября. Вот открытка с работы - коллектив ЛенМостоСтрой поздравляет лучшего инженера-проектировщика Александру Федоровну с юбилеем… Вот потрепанный желтый конверт без подписи с коричневыми разводами. Я беру его в руки и он вдруг разваливается по стертому сгибу. На пол падает письмо.

«Шурочка, родная моя. Не плачь больше, умоляю! Скоро я заберу вас с Танюшей. Мне нужно всего несколько недель - только бы договориться о переводе, с квартирой вопрос уже почти решен. Каждую ночь не могу уснуть - переживаю, как ты там, как Танюшонок, не болеете ли, не обижают ли вас. Вчера были в маленьком портовом городке на границе с Финляндией - всей команде местные рыбаки раздали сувениры. Я ахнул, когда развернул бумагу - надо же какая ирония! А потом подумал: пусть. Пусть среди всех этих фальшивых рыбок будет одна настоящая. Как знак моей любви. Серая, как глаза нашей малышки. Как тот самый, наш первый Ленинградский рассвет. Потерпи немного, родная, ждать осталось совсем недолго. Мы будем счастливы, обещаю тебе. Твой К.»

Часто дыша, я выхожу на балкон, в голове быстро сменяются картинки: вот бабушка накрывает на стол, протягивает руку маме: «рыбка моя, передай графин, будь добра»; вот дедушка кричит на кухне, а я закрываю уши руками, чтобы не слышать, но я слышу: «он у меня по статье пойдет, сука, вояжер сраный!», вот бабушка неподвижно сидит в кресле, а я тереблю подол ее платья: «ба, я есть хочу, ну бааа, ты меня слышишь?». Вот серые осколки на полу: «Что ты наделала!».

И рыбка в складках бархатного платья.

Серая, как все рассветы в городе на Неве.

Как глаза моей мамы.

Как мои глаза.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments